Анне Граничной 31 год, у неё страх быть покинутой, и она не существует

А если и соглашается — стоит задуматься, с точки зрения силы этого согласия, не является ли оно согласием, вынужденным контекстом (отношениями с терапевтом, давлением клинической среды). На практике: даже тщательно анонимизированные записи содержат информацию, которая переидентифицирует пациента для людей из его близкого окружения. Конкретное воспоминание, конкретная фраза, конкретное биографическое событие — всё это «отпечаток пальца».

Почти все публично доступные датасеты терапевтических транскриптов происходят из США и Великобритании. Польский язык терапии — с его тональной спецификой (формальные обращения «Pani», переход на «ты», прямота против вежливости), культурной спецификой (роль матери, трансгенерационные паттерны, родительский алкоголизм как частый контекст) и институциональной спецификой (государственный фонд здравоохранения NFZ, частная практика, доступные на рынке модальности) — требует отдельного датасета.

Каждую неделю команде нужны разные случаи: тестирование функции X требует пациентку из спектра BPD, валидация модели Y требует мужчину с депрессией после потери жены, презентация на конференции нуждается в кейсе PTSD. Реальные записи не доступны «по заказу». Ожидание набора участников для каждого нового профиля — это месяцы.

Профиль пациента — это всё, что модель получает на входе. Профиль человека — биографические факты, ключевые фигуры, схемы из YSQ-R3, режимы с именами, характерные языковые обороты, предыдущее лечение, что приносит сопротивление и что приносит ресурс. Чем конкретнее материал (цитаты, сцены, даты) — тем лучше получаются сессии.

Этот слой мы публикуем полностью. Профиль Анны Граничной (~6 КБ в markdown) — один из файлов этого датасета. Пустой шаблон с комментариями — тоже. Каждый может попробовать написать своего пациента — это ценный опыт сам по себе, независимо от остальной части пайплайна.

• Терапевтическая дуга — что меняется от сессии 1 → 20
• План сессий — клиффхэнгеры, регрессии, прорывы
• Style guide — характерные обороты Анны и терапевтки
• Движок последовательной согласованности — цитаты из S2, возвращающиеся в S15
• Генеративный пайплайн

Все 20 сессий имеют форму транскрипта ASR — как запись с устройства автоматического распознавания речи. Нет ни [пауза, 12 секунд], ни [Анна смотрит в окно], ни [короткий смех]. Реальные устройства транскрипции такие вещи не фиксируют.

Паузы видны как промежутки между временными метками. Отступления, самоирония, молчания, оборванные слова, «мхм», «хм», «ммм» — всё это укладывается прямо в саму речь. Это требование реализма: модель ASR, используемая в продакшене, должна видеть тот же формат, на котором она была валидирована.

Отрывок из сессии 1, первые три минуты — фрагмент оставлен на польском, чтобы показать формат ASR.

Отрывок из Сессии 1, первые три минуты разговора. Промежуток между 00:02:14 и 00:01:52 — это 22-секундная пауза, во время которой Анна молчала.

Не «холодная мать» — а: Кристина, 62 года, учительница польского языка. До сих пор работает в лицее. Никогда не обнимала Анну из нежности — только ритуально. Самое близкое воспоминание из детства: 9 лет, магазин одежды, мама говорит: «Анко, синее больше подходит к твоей коже». Это был самый близкий обмен репликами с матерью, который Анна помнит.

Именно этот уровень конкретики меняет всё. Мозгу читателя (и языковой модели) нужна сцена с синим платьем, а не диагностическая категория.

Анна носит в себе образ: 7 лет, кухня в панельном доме, зелёная стена, пижама с зайчиками, родители ссорятся, никто не оборачивается. К этому воспоминанию мы возвращаемся в сессии 9 как к объекту imagery rescripting, в сессии 14 как к фону для chair work, и в сессии 15 вместе с отцом.

Что именно говорила мать? «Ты должна», «этого будет недостаточно», «что скажут люди», «сильные женщины не устраивают истерик». Что говорила бабушка? «Моя Анечка.» «Раз тебе тяжело, значит тяжело, не притворяйся, что нет.»

Эти фразы позже возвращаются в голосе пациентки и в голосе её внутренней Критычки (Критикессы). Без дословных цитат внутренний родительский голос звучит обобщённо.

У Анны есть бабушка Галина с её сладкими булочками и «Аней из Зелёных Мезонинов». Они читали вместе по вечерам. Бабушка говорила «моя Анечка». Без такой фигуры сессии плоские, а пациентка выглядит как диагноз, а не как человек.

В реальной психотерапии — даже у очень трудных пациентов обычно есть такой человек где-то в прошлом, хотя до него порой нужно докопаться. Отсутствие тёплой фигуры в профиле приводит к тому, что терапия в сгенерированных сессиях лишена «якоря надежды».

Не «у неё много схем» — а: Покинутость — 99-й процентиль, Дефективность — 95, Эмоциональная депривация — 91, Жёсткие стандарты — 82, Недостаточный самоконтроль — 74.

Цифры говорят модели, что должно встречаться чаще, а что реже во внутреннем диалоге пациентки. Схема на 99-м процентиле появляется почти в каждой сессии. Схема на 65-м процентиле — спорадически, в контексте.

Не Detached Protector — а: Pustka (Пустота). Пациентка говорит: «где-то за стеклом, ничего не чувствую». Не Punitive Parent — а: Krytyczka (Критикесса). Говорит языком мамы. Любимые фразы: «дефектная», «безнадёжная», «что скажут люди».

Имена «по-польски» — Krytyczka, Mała Ania w piżamie (Маленькая Аня в пижаме), Wkurzona Ania (Разозлённая Аня), Pustka — становятся способом говорить о режимах прямо на сессии. К S6 пациентка сама начинает их так называть.

Не «кризис» — а: за три недели до первой сессии, после ссоры с Мареком (он обвинил её в «истерике», когда она спросила, любит ли он её), порез 4 см на левом предплечье, первый за 8 лет. На следующий день она не пошла на работу, лежала в постели, не брала трубку.

Конкретный эпизод определяет интенсивность, контекст и рамку первой сессии. «Кризис» открывает миллион возможностей; «порез 4 см ночью после ссоры» — ровно одну.

Анна говорит «klasyk Anna» (классика, вся Анна), когда дистанцируется от себя. Говорит «no nie wiem» (ну не знаю), когда хочет подумать. Говорит «to jest jakieś dziwne» (это как-то странно) при неожиданных ощущениях. При сильной эмоции раз за сессию проскакивает «kurwa» (блин).

За плечами у Анны полтора года психодинамической терапии (прервала: «я всё время говорила одно и то же») и полгода КПТ (прервала: «мысль Y была не моя»).

Это ключевое для естественного скептицизма пациентки на первой сессии («ещё одна терапевтка, которая скажет мне взять себя в руки»), для сравнений в ходе работы («вы первая, кто прямо спросил про самоповреждение»), и для работы с переносом около сессий 12-13, когда схема покинутости проецируется на терапевтку.

Это эквивалент «регулирующих переменных» в генерации.

Сопротивление: опоздания, интеллектуализация, когда больно, «ОК, ладно, неважно» в моменты эмоциональной близости, возможная отменённая сессия около S12 (проверка отношений).

Ресурс: пунктуальность, сама записалась на терапию, знает терминологию (это может быть и помощью, и защитой), хочет перемен несмотря на скептицизм.

Анна приходит настороженной. Осторожной. Первая терапевтка «которая прямо спросила про самоповреждение и не сделала из этого сенсацию». В сессии 2 впервые плачет — про бабушку Галину. В сессии 3 говорит о последнем телефонном разговоре с отцом — холодно, интеллектуально; терапевтка замечает: «вы отстранились, как только стало больно». Молчание, 30 секунд. В сессии 7 — концептуализация случая. Впервые Анна плачет иначе, чем из-за бабушки — без отстранения, без смущённого смеха.

Первая imagery в S8 не заходит — включается Pustka, Анна открывает глаза: «извините, я так не могу, чувствую себя глупо». Вторая, в S9 — прорыв. В S10 ссора с Мареком (брошенная кружка), работа с Wkurzoną Anią (Разозлённой Аней). В S11 первая работа с креслами с Krytyczką — неловкая, незавершённая. S12 — это rupture — Анна отменяет сессию, возвращается отстранённой, признаётся, что боялась, что терапевтка её бросит. Схема покинутости активна в переносе. S13 — repair. S14 three-chair work, Wkurzona Ania защищает Малую Аню от Krytyczki, впервые в кабинете кто-то громко кричит.

S15 — завершение горевания по отцу (письмо + imagery rescripting в воображаемой больнице). S16 — подготовка поведенческого эксперимента с Мареком. S17 — Марек реагирует плохо, Анна остаётся в конфликте (сидит 5 минут на кухне, чувствует, возвращается к разговору). Первое реальное применение техник в жизни. S18 — регрессия (возвращается алкоголь), Pustka как заботящаяся фигура, самосострадание вместо самокритики. S19 — письмо Малой Ане в пижаме. S20 — завершение этапа с открытостью к продолжению: «Я уже не та Аня, которая пришла сюда в апреле».